среда 08

Тема дня
Открыт новый информационно-образовательный портал ЯРКИПЕДИЯ

21 ноября в сети Интернет начал работать новый информационно-образовательный портал по истории Ярославской области - «ЯРКИПЕДИЯ», на котором представлена самая разнообразная информация о событиях ...

прочитать

Все новости за сегодня

Видео
Управление
Вопрос дня
Как Вы считаете, две российские революции 1917 года - это
Фото дня DSCN5136 (2).jpg

Все фотографии






Люди ищут

на печать

Комментировать

среда, 20 октября 2004

Патриарх реформ

Невысокий, коренастый человек. Большая голова, огромный выпуклый лоб, широкий нос. Кустистые, дремучие брови вразлет. Седина на висках. Внимательный, прямой и умный взгляд. И неожиданно мягкая, почти детская улыбка; ее почему-то не улавливают фото- и кинокамеры. Издалека он слегка смахивает на актера Евгения Леонова; без форсированного актерского обаяния, но с той же симпатичной демократической простотой в манерах.

автор Евгений ЕРМОЛИН.

 

Нечастые встречи с Александром Николаевичем Яковлевым оставляют сильное и долгое чувство. Понимаешь, что судьба наградила тебя знакомством и общением с личностью, каких в нынешней России немного. Да и во всем мире такие люди составляют лишь малую долю: отборное человечество... Человек очень определенных взглядов и внятных слов, внутренне прочный, крепко стоящий на своем, говорящий без недомолвок и на вопросы отвечающий без лукавства. Мыслитель, общественный деятель, историческое лицо.

Есть у него в наружности и манерах и немало от хорошего старого школьного учителя (в молодости он успел поработать учителем в сельской школе). Его легко можно представить сейчас директором школы или детского дома; и с не меньшими основаниями – Президентом России.

Ему восемьдесят. Он бодр духом, крепок памятью, а в интеллектуальных ристалищах и публичной полемике даст вам фору... Твердый, четкий, мужественный человек. Крепкий старик, о возрасте которого напоминает только тяжелая, медленная поступь. Небеса так одаривают не каждого. Мне памятны, признаться, всего несколько человек, которые при завидном долголетии отличались и в самые зрелые лета столь убедительной и очевидной человеческой значительностью. И вот что я заметил. Это, как правило, люди, которым много пришлось перенести, но которые одержали в своей жизни какую-то важную победу.

Без пустой комплиментарности, а по самой главной сути можно и Яковлева назвать победителем. Над обстоятельствами. И, что еще важнее и многократно труднее, над собой.

В его жизни было несколько критических, кризисных ситуаций. Таких, когда человек проверяется на излом.

1941 – 1942. Молоденький, едва из школы, Саша Яковлев – на передовой. Он – комвзвода ближней разведки на Волховском фронте, в морской пехоте. Военная смерть косила там людей широкой косой. А таких, как он, неоперившихся лейтенантов убивали в то лихолетье первыми. Яковлев получил тяжелую рану – но Провидение позаботилось о нем: выжил.

1956. ХХ съезд КПСС. Секретный доклад Хрущева о культе личности. Критика Сталина потрясла Яковлева. Он тогда сразу ушел из ЦК, решил, что нужно учиться, набрать знаний. А потом Яковлев охотно откликнулся на предложение стать ректором Ярославского пединститута, истфак которого он когда-то закончил. Поректорствовать, правда, не получилось. Из Москвы его не отпустили.

1973. Его статья в «Литературной газете» стала одной из первых открытых попыток противостать махровым побегам русского фашизма. Против ультранационализма и ксенофобии он попытался взять в союзники «классиков марксизма». Получился принципиальный вызов, радикализм которого напугал партначальство. Самовольщика Яковлева задвинули от греха подальше с глаз: в мягкую ссылку, в Канаду, на долгие десять лет.

Одна из главных тем его жизни – свобода. Скажем даже так: русская свобода. Ей он посвятил себя. Его великая и не вполне еще оцененная роль в нашей истории – огромный вклад в освобождение России из-под духовного гнета, в избавление от кургузых идеологических догм, от цензурного насилия над человеческой душой.

Путь его парадоксален. Свободе он пытался открыть дорогу из мутных недр косного бюрократического аппарата советских времен. Этот проект – гуманизировать тогдашний общественный строй изнутри – был в те времена в большом ходу. Казалось, что только так и можно хоть что-то поменять в стране, заблудившейся среди химер, завязшей в болоте утопии.

Вот и вышло, что он работал внутри системы на ее подрыв.

Яковлев нередко вспоминает случай из своей жизни, одну из вех, откуда начинался отчет его сомнениям. Это было в начале 50-х. Яковлев работал тогда в ярославском обкоме. Вокруг кипела «борьба с космополитизмом», а смысл ее был в том, чтобы советские люди не смели бросать любопытные взгляды на Запад, а также чтоб найти и за­клеймить внутреннего врага, на роль которого Сталин выбрал тогда евреев. И вот в разгар этой самой кампании на него поступила в ЦК кляуза-анонимка. Яковлева обвиняли в пассивности. Его вызвали на проработку в Москву, к Шкирятову, мрачному партинквизитору сталинской ковки... Потом кампания схлынула, но Шкирятов вызвал его снова. Снова анонимка, но теперь его уже обвинили в перегибах, то есть в том, что боролся он чересчур усердно!

Самое смешное, что обе анонимки, как выяснилось, написал один человек. Но попутно Яковлеву представился повод увидеть, что линия партии – это иррациональный зигзаг, а партбоссы могут менять убеждения как перчатки. Не тогда ли он впервые почувствовал себя чужим среди своих?

Как действовать, когда все острее ощущаешь свое несовпадение с генеральной линией? «Нужно себя сохранить. Во что бы то ни стало сохрани себя!» Таков его ответ и урок.

В 60-е годы Яковлев – один из партийных либералов. Чехословацкие товарищи пробовали тогда заменить суровый оскал сталинизма социализмом с человеческим лицом. Это привлекало симпатии, казалось реальной альтернативой советскому тоталитаризму. Начать, а там посмотрим. Шаг за шагом. Он с удовольствием вспоминает, например, как ему удалось в середине 60-х провести хитроумную интригу, целью которой была отмена глушения зарубежных радиостанций – «Голос Америки», «Свобода», Би-би-си... «Люди должны иметь информацию о мире, в котором они живут!» – так он считал. А своих партийных начальников убеждал создать конкурентоспособную альтернативу. Важным результатом той интриги было появление радио «Маяк» – первой в стране информационно-музыкальной станции.

«А потом пришел 68-й год, советские танки вошли в Прагу, и Андропов вернул глушение зарубежных голосов...» Это был сильный удар по иллюзиям. Не состоялось тогда у социализма человеческое лицо. Мало того, возникли сомнения в том, что таковое вообще возможно. А об Андропове он и теперь говорит с неизжитым чувством: «Я его хорошо знал. Сталинист! Громила! Какие гнусные записки он писал в ЦК про Сахарова, Солженицына, Окуджаву. А его сейчас подают прогрессистом...»

Есть ли что-то более унылое и серое в нашей с вами истории, чем этот период, с 68-го по 85-й? Застой. Заторможенная власть вступила с обществом в негласный договор, удовлетворяясь внешней, напоказ покорностью и почти уже не требуя большего. Кремлевские старцы блюли идеологический декорум испытанными средствами партийной цензуры и гэбэшного террора.

Не только Яковлеву, но и вообще людям идеи (какой бы то ни было идеи!) было в те времена и невыносимо скучно, и невыносимо тяжко жить. Жизнь духа, в борении идей и страстей, казалось, покидала Россию. Народ вырождался, мельчал, спивался... На глазах иссякала вера, правило бал лицемерие, а страна, подсевшая на нефтяную иглу, как отпетый наркоман, не думала о будущем, ловя минутный кайф. А между тем ветшали и гнили основы строя, и когда этот дом на песке зашатался, не нашлось практически никого, чтобы подставить свое плечо и не допустить падения. На новые вызовы страна уже не умела ответить, не пройдя через очистительный огонь исторического испытания.

Это уже потом появились плакальщики-витии, горюющие по всему советскому. Уже потом иным гражданам прошлое стало являться манящей грезой. Некоторые и теперь не могут простить Яковлеву того, что они лишились сомнительного удовольствия ездить в Москву из Ярославля за колбасой по 2.20.

Оставить свой личный след в истории России удается не каждому. У Яковлева это получилось. Его звездный час – почти на семь лет. 1985 – 1991 годы: время, которое и по сию пору называют обычно перестройкой. Сам Яковлев предпочитает, однако, говорить о русской реформации.

Замечательное было время волнений, надежд и тревог, поисков, ошибок и находок, открытое будущему. Те, кто жил тогда и пытался участвовать в обновлении мира, не забудут его. «Надо было кончать с холодной войной, репрессиями, контролем над головами людей, антирелигиозной политикой. И мы это сделали».

«Для меня в 85-м году было первое, чтобы человек стал свободным». Эта его главная миссия исполнена, и он это знает. Возможно, и отсюда, от этого знания, то, что замечаешь в нем со стороны: внутренняя уверенность, умудренный покой.

И еще: чаемая им свобода стала и его внутренней сутью. Он живет не по уставу. Размышляет, ищет. По складу ума и характера Яковлев всегда был склонен доверять жизни в ее вольном движении. Он ни в малой степени не догматик и не фанатик; кабинетной отвлеченности нет в нем ни грана. «Предатель!» – кричат ему те, кто увяз в прошлом, коснея в догмах. А для него настоящим предательством было бы остаться вместе с ними, с той человеконенавистнической идеологией и практикой, с кремлевским вурдалаком Сталиным и его присными.

В его последний приезд в Ярославль разные люди пришли на встречу с ним в областную библиотеку. Одни послушать, задать вопросы. Другие, актив нашей местной компартии, – помитинговать. С фанатической одержимостью они выкрикивали злые лозунговые слова, вымещая на Яковлеве нынешнюю свою горькую стариковскую жизнь.

Кому-то нужен был скандал. Но настоящего скандала, пожалуй, не получилось. Только на какое-то время зал превратился в дискуссионный клуб, где там и тут кипели споры и прения. Нашлось в зале и немало друзей Яковлева, горячо его поддержавших. А потом разговор Александра Николаевича с ярославцами пошел своим чередом. Но почти сразу гость сказал о том, что в свои глубокие лета считает, должно быть, важнейшим. О своем покаянии.

Тем же вечером на одном из ярославских телеканалов из уст неглупого, в общем, репортера прозвучало: Яковлев-де каялся за то, что разрушил Союз... Да нет, ребята. Вы не поняли. Или не в курсе.

С Союзом вообще не все так просто. В 91-м Яковлев безуспешно отстаивал идею конфедерации – и как знать, если бы она была реализована, мы бы, может статься, имели сейчас другую страну. Тогда он, еще перед путчем, вышел в полную отставку, из принципа, не согласившись с двусмысленным курсом Горбачева...

Нет, яковлевское покаяние – оно за то зло, какое принес России большевистский режим, за миллионы превращенных в лагерную пыль, за то, что, не будучи лично причастным к этим преступлениям, он все-таки состоял в той партии и работал в ее аппарате. Это покаяние, о котором когда-то снял свой великий фильм Тенгиз Абуладзе. Это то чувство вины, которое не могут не испытывать люди с совестью за то плохое и страшное, что происходило при их молчаливом попустительстве или даже при пассивном участии...

Невменяемые ничего не поняли и ничему не научились. А он сделал шаг к метанойе. К духовной перемене то есть, к обновлению души. «Я до сих пор каюсь». «Мне снятся и погибшие в войну, и те, которым могила – вся страна. О ком Солоухин писал: кладбище, а не страна. Еще России выходить из этой грязи, выходить и выходить».

Теперь думаешь: а что было бы, порви Яковлев раньше с путаником Горбачевым и с отмиравшей партией, возглавь он демократов и либералов первого призыва? Но не нашлось у него тогда авантюрной жилки. Он до последней крайности хранил верность генсеку-реформатору, являя собой внутрипартийный демократический полюс и противостоя Лигачеву, Полозкову и прочим тогдашним реакционерам.

Яковлев принимал огонь на себя. Помните его выступление на последнем съезде КПСС: «Укоротить мою жизнь вы можете. Но заставить врать, замолчать – не заставите никогда»?

Однажды его противники даже заслали на его родину в Красные Ткачи своего рода научную экспедицию – с целью найти у него еврейские корни. Чтобы, значит, скомпрометировать (а перед кем?)... Были разочарованы. А на первой антиперестроечной демонстрации на Красной площади несли и вовсе дурацкий плакат: «Уничтожить Яковлева – значит уничтожить сионизм».

Наверное, был у Яковлева на рубеже 90-х годов шанс стать неплохим президентом свободной страны. По крайней мере он был подготовлен к этому всем своим жизненным опытом во много раз лучше баловня удачи Ельцина. Но историю не перепишешь.

Прошло почти двадцать лет с момента начала перестройки. И что же случилось с русской свободой, с теми идеалами, ради которых брался он за реформирование общества в середине 80-х?

Яковлев считает, что общество не смогло распорядиться обретенной свободой, которая для многих оказалась как гром с ясного неба. Вроде бы не всем она и нужна. Чрезмерный дар! «Люди не поняли, что с этой свободой делать». А те, кто ею все-таки воспользовался, иной раз вовсе не думали о социальной солидарности и поддержке слабых. Да и количество рисков в свободном обществе не меньше, чем в обществе порабощенном.

Он рассказывал, как доброхоты вроде него ходили целой депутацией к президенту: не нужен нам этот советский гимн, это издевательство над людьми, над жертвами режима... Тот послушал, потом спросил: и сколько вас таких? Процентов пять или десять, отвечают. И слышат резюме: какой народ, такие и песни. Так ответил Путин. А Яковлев теперь цитирует поэта Максимилиана Волошина: мы устали от свободы и требуем цепей. «Раб свободы не любит. Она ему не нужна».

Сбылось не все, и это очевидно. Однако он и не думал никогда, что история движется вперед по плану, который для нее составляют теоретики. Еще потому он не любит Ленина и Бухарина с их попыткой проводить эксперимент над русским народом.

По сию пору огромную работу Яковлев ведет как председатель комиссии по реабилитации жертв политических репрессий. Оказывается, это по-прежнему для многих важно. А еще он издает документы советской эпохи, задумав выпустить 60 томов, в которых отразятся жизнь страны и политика власти в России ХХ века.

«Дела обстоят прекрасно. Но не безнадежно». Так он шутит. Пугливые пугаются и сегодня. Но свободное слово остановить уже нельзя. «Вернуть Россию назад невозможно». Много чего может еще в России случиться, но уже невозможно представить себе вернувшимся тот тупой и страшный зажим, в котором мы когда-то жили. Авторитарный режим, это да. Но все-таки уже не нужно держать наготове котомку.

Недобрым словом вспоминает он одиозного телеобозревателя Л., метнувшегося из крайних либералов в оголтелые государственники. Тот договорился уже и до того, что решался вслух произнести даже не каждый советский идеолог: всякий-де, кто критикует власть, входит в пятую колонну. «Мне обидно за тех, кто так быстро переключился. Готов к услужению». И все-таки он верит в журналистику – «пока что единственную частицу гражданского общества в России» – и с благодарностью вспоминает о трех с половиной годах своей работы в «Северном», когда он «впервые начал что-то понимать».

На фоне уныния, которое столь часто владеет сегодня самыми светлыми умами, Яковлев производит неизгладимое впечатление своей верой в Россию. Он – исторический оптимист. «Я верю, что Россия найдет себя на пути демократии и свободы. Другого пути нет».

Мне нравится его чеканная формула, нисколько не устаревшая за те десять лет, которые прошли с момента выхода у нас в Ярославле его книги «Горькая чаша». Он написал там о том, что ныне лежит на весах: «Историческое время обладает сверхтекучестью, и оно уже бросило нам не один вызов – внешний и внутренний. Выжить или погибнуть – военный вызов. Выздоравливать или деградировать и дальше – экологический вызов. Собраться с силами или безнадежно отстать – технологический вызов. Свободно создавать красоту или впасть в пошлость – духовный вызов».

Он знает и то, что «замысел никогда не сохраняется в нетронутом виде» и что жизнь свое таки возьмет. «Люди не слышат шелест переворачивающихся страниц истории». Но страницы все-таки шелестят.

И потому, для новой России, он собирается засесть за новую книгу, об октябрьской контрреволюции 17-го года. А когда его спрашивают о том, как жить, когда все идет наперекосяк, во дни великой путаницы, он отвечает с высоты своих лет: «Что делать? Ребята, будьте честными. Не теряйте себя. Будьте людьми... Ты человек. Ты еще понадобишься сам себе. Ну, два года пройдет не в дугу. Но через два года ты будешь в дугу... Совесть не надо терять. И достоинства не потерять бы. А потом – не бояться. На страхе работают все властители».

Силы Яковлев черпает на родине. Его связь с Ярослав-ским краем очень крепка. «В Ярославль я приезжаю каждый год. На душе здесь легче делается». Сестры. Красноткацкие окрестности. Педагогический университет. (Еще студентом он преподавал в нем – так случилось – топографию. И его даже хотели назначить заведующим кафедрой военно-физической подготовки...) Здесь ему хорошо думается о совсем уж, кажется, несбыточном будущем. Вот так, например: «Человечество должно жить в маленьких поселениях, а не в городах-каменоломнях».

Кстати, в Яковлеве, в его фигуре и повадке, есть что-то неистребимо крестьянское, унаследованное от ярослав-ских дедов и прадедов. И вообще он по всему – ярославец до мозга костей, неотразимо яркое выражение ярославского культурного типа в великорусской народности.

Земляк, словом.

Читайте также
Комментарии

Написать комментарий Подписаться на обновления

 

Войти через loginza или введите имя:

 

В этой рубрике сегодня читают