вторник 07

Тема дня
Памятник Ленина в Ярославле: пять лет в ожидании пьедестала

Памятник Ленину в Ярославле был открыт 23 декабря 1939 года. Авторы памятника - скульптор Василий Козлов и архитектор Сергей Капачинский. О том, что предшествовало этому событию, рассказывается в публикуемом ...

прочитать

Все новости за сегодня

Видео
Управление
Вопрос дня
Как Вы считаете, две российские революции 1917 года - это
Фото дня DSCN5136 (2).jpg

Все фотографии





Люди ищут

на печать

Комментировать

четверг, 23 октября 2008

Признание «нудного» писателя

нет фото

Вячеслав Пьецух – известный прозаик, эссеист. Окончил исторический факультет МГПИ имени Ленина. Около 10 лет работал школьным учителем. Публикуется с 1978 года. В 1993 – 1995 годах – главный редактор журнала «Дружба народов». Автор книг прозы «Алфавит», «Весёлые времена», «Центрально-Ермолаевская война», «Новая московская философия», «Предсказание будущего», «Я и другие», «Русская тема» и многих других. Лауреат Новой Пушкинской премии в номинации «За совокупный вклад в отечественную культуру» (2007 год).

автор Лариса ДРАЧ

 

Про себя писатель Вячеслав Пьецух говорит коротко и ясно: «Пишу всё, кроме стихов и доносов», а если его попросить дать «развёрнутый» ответ, то услышишь следующее: «…тихо делаю своё дело. Подозреваю, что, возможно, один из лучших современных писателей в России, но не из тех, кого обязаны знать, меня могут не знать по определению, я – писатель нудный, въедливый, в общем, малоинтересный». Наверное, именно за эту «малоинтересность» Вячеслав Пьецух с его ироничным интеллигентным отношением к миру, России и нам, россиянам, уже давно стал любимцем литературных критиков. Признание живым классиком стоит многого – если измерять это «по гамбургскому счёту». Прозу Пьецуха уже давно растаскивают на анонимные цитаты, афоризмы и высказывания. О нём говорят и о нём пишут.

А нам довелось не только увидеть «живого классика» своими глазами (Вячеслав Алексеевич был гостем XI выставки-ярмарки «Книжная культура Ярославского края»), но и побеседовать с ним.

Разговор Вячеслав Алексеевич начал сам, попросив разрешение прочитать «пару строк». Этими строками оказались несколько новых, ещё не опубликованных историй, входящих в единый литературный цикл «Русский анекдот». Заданная писателем тема дала отправную точку нашей беседе.

– Ещё совсем недавно анекдоты были так популярны, что их рассказывали по поводу и без оного. А сейчас по-настоящему смешных анекдотов почти не услышишь.

– С одной стороны вы правы: сейчас вся культура ушла в песенки, потворствующие половому созреванию. Тут уж не до смеха. Но с другой стороны культура анекдота, на мой взгляд, не только никуда не делась – она процветает! Могу вам доказать на наглядном примере, и этот анекдот самого высокого полёта сочинил отнюдь не я, а простой народ. Итак…

Умер алкоголик. Граждан­ская панихида. Вокруг гроба усопшего стоят скорбящие друзья-собутыльники. Один говорит другому: «Ты только по­смотри, как этот мерзавец хорошо выглядит в гробу…» – «Ещё бы, третий день не пьёт…».

– Один из критиков пишет, что ваши «Русские анекдоты» возвращают анекдот в литературу, а литературу – к анекдоту. И в качестве примера приводит «Скверный анекдот» Достоевского. А как вы относитесь к Достоевскому?

– Как всякому человеку, считающему себя культурным, мне он бесконечно близок. Опять же процитирую самого себя. Один мой персонаж выпивает с другом и, не зная с чего начать разговор, говорит: «Толстой велик и светел, Дос­тоевский велик и затхл». Это отчасти и моё личное отношение к этому великому писателю.

– Почему затхл?

– Подпольем пахнет, сыростью от любой его вещи.

– Тогда в продолжение темы: составьте литературный рейтинг «от Пьецуха» – кто ближе, кто дальше?

– Самая классическая номенклатура, начиная с Пушкина… Просто к числу гениев от литературы, создавших одну из величайших художественных культур, каковой я считаю русскую культуру, я добавлю Лескова и Пришвина. К слову, давеча на Александра Сергеевича я навёл жесточайшую критику, вдребезги разбомбив его «Евгения Онегина». В «Литературоведении против часовой стрелки» я подвёрг сомнению основные пристрастия русского читателя – вышеупомянутого «Онегина», «Мастера и Маргариту» и «Доктора Живаго».

– Уж если вы замахнулись «на Вильяма нашего Шекспира», то кого из современных писателей вы бы отметили?

– Андрея Битова…, но он уже не пишет. Настоящий писатель Владимир Маканин, только, по меткому выражению Горького, писатель он от ума, а пишет поленом. Больше, пожалуй, некого назвать. Обеднела русская литература. Но ладно писатели – они ещё худо-бедно, но остались. А вот читатель просто вымер как стеллерова корова. Так что проблема современной литературы – это в первую очередь проблема читателя. Впрочем, в минуту душевной смуты я себя спрашиваю: чем ты занимаешься? Уже выросло два поколения, которые смутно представляют, кто такой Пушкин, а ты тут пишешь что-то, дурака валяешь. Ведь всё написано, на все вопросы найдены ответы, включая роковые русские вопросы «кто виноват?» и «что делать?»

– И кто виноват?

– Все виноваты.

– А что делать?

– Сухари сушить.

– Есть мнение, что творческий потенциал России скудеет, и с тем, что «может собственных Неронов земля российская рождать», намечаются некоторые проблемы…. Что вы думаете по этому поводу?

– Я вообще придерживаюсь пессимистической точки зрения и считаю, что сейчас идёт расцвет того процесса, который я называю «деволюция». Я придумал это слово, чтобы обозначить обратное развитие: не от макаки к Достоевскому, как было примерно до середины ХХ столетия, а наоборот – от Достоевского к макаке... Именно на этом зиждется целый ряд неприятных явлений, на которые вы обратили внимание. Сегодня мы наблюдаем редкое по глубине падение нашего русского театра, русской драматургии, небывалое падение русского кинематографа… – какой отрасли художественной деятельности ни коснись, этот феномен прослеживается везде. И перспектива наша на этом фронте достаточно печальна. А между тем какой взлёт мы переживали в одну из самых страшных эпох нашей родной истории – во времена так называемой советской власти! Это наталкивает на формулу, что в России чем страшнее жизнь, тем прекраснее песни.

– А что же делать?

– Так сухари сушить!

– Существуют ли какие-либо отношения (внимание, влияние, запреты и прочее) в настоящее время между властью и писателями или эти отношения выстраиваются по принципу «минуй нас пуще всех печалей…»?

– Не знаю. Может быть, и есть случаи, когда писатели и власть общаются между собой более-менее тесно, но меня это никак не касается. Лично меня в этой жизни интересуют только литература и моя собственная жена. Что до отношений с властями, то председатель Совета Федерации Сергей Миронов каждый год мне присылает поздравительные телеграммы «сверхмолнии». Я состою в приятельских отношениях с Михаилом Горбачёвым. Наше знакомство началось в мою бытность главным редактором журнала «Дружба народов». Предыдущее руководство так крепко обокрало журнал, что у нас на счету были одни нули. И тогда я не придумал ничего лучшего, как напрямую обратиться к Михаилу Сергеевичу с просьбой помочь журналу. Горбачёв денег дал, и журнал продолжает существовать по сей день, а мы с Михаилом Сергеевичем – приятельствовать. Что до влияния власти на писателей…, так я и при большевиках писал только то, что хотел, и что самое удивительное, печатался. И сейчас пишу, что хочу, и тоже печатаюсь. Разница лишь в том, что при большевиках богаче меня были только рубщики мяса с Привоза, а при демократах я гол как сокол.

– При вашей независимости от властей как вы относитесь к литературным премиям и какой бы премии хотели удостоиться сами?

– Нобелевской, но мне её никогда не дадут. Мне даже Государственную премию не дали, хотя я шесть лет был членом комитета по Госпремиям и сам давал эту премию разным хорошим людям. А когда выдвинули меня, то, увы,… – не дали. Мне за всю жизнь вообще дали только две премии – первая была американской и называлась витиевато «Премия атлантического побережья за лучший иностранный рассказ», а вторая – Пушкинская, которая существует с начала XIX века, и среди её лауреатов – Куприн, Бунин… словом, я попал в очень хорошую компанию. Вообще я к премиям отношусь очень меркантильно – это единственный способ выживания, потому что каждая из написанных книжек приносит мне 25 тысяч рублей. А пишу я книгу, допустим, пять лет. Вот красная цена литературного труда и отношение общества к писателю. По всему получается, что писатель – это город­ской сумасшедший, который занимается тем, что никто не считает за труд. Разгрузить вагон силикатного кирпича – это труд, а написать книгу – нет. И между тем это едва ли не самое полезное из всех мыслимых занятий, потому что способствует воспитанию души.

– Но отчего тогда все, кому не лень – богатенькие девочки с Рублёвки, малограмотные мальчики из бесконечных телевизионных шоу – все норовят в писатели податься, если профессия эта так не престижна?

– Не то, чтобы профессия не престижна, а дело в том, что профессии такой сейчас просто нет, если мы условимся называть профессией то, что обеспечивает хлеб насущный. А пишут все, кому не лень, потому что у нас – всеобщая грамотность, и печатают всё, что ни попадя, по той простой причине, что это очень доходное дело. Вот, к примеру, написала ты инструкцию, как стать женой миллионера и попасть на Рублёвку, и вышла эта инст­рукция миллионным тиражом, а платят тебе так: допустим, книга стоит 150 целковых, тогда рубль пятьдесят с книги – твои. Умножай на миллион…. Выгодно, но к литературе не имеет ни малейшего отношения.

– Где вы получили прививку против мата и современного сленга, в котором подчас тонут даже неплохие современные писатели, и как вы умудряетесь говорить на современные темы, оставаясь при этом в рамках прекрасного русского языка?

– Я много читал и читаю, хотя трагедия моего возраста заключается в том, что всё уже прочитано, и остаётся только перечитывать. Однако я записан во все крупные московские библиотеки… Сам я из предельно простой семьи: отец был военнослужащий, мама работала на заводе. И при всей дикости моей фамилии (она польского происхождения, от слова пьец – печка, стало быть, пьецух – человек, лежащий на печи) я – глубоко русский человек, тем более что русский – это не национальность, а настроение.

– Какое из ваших произведений вам наиболее близко?

– Как правило, последнее, особенно, пока вещь ещё не написана. Предыдущие я, случается, даже забываю.

– Известный в Ярославле культуролог Евгений Ермолин назвал вас как-то «последним русским человеком». Насколько вы согласны с этой оценкой?

– Я себя ощущаю ещё более нескромно и называю не иначе, как «последний вздох русской культуры».

– Вас считают продолжателем традиций русской литературной классики, а классики, как известно, частенько писали о России, живя за рубежом. На какой бы стране, случись выбирать, вы остановили свой выбор?

– Россию я, конечно, не люблю, но остаток простран­ства я не люблю ещё больше. А кроме шуток, никуда и ни при каких обстоятельствах я бы никогда не уехал. Я достаточно поездил и нигде не чувствовал себя так уютно, как в своём родном Ясеневе. Я человек в этом отношении бесповоротный и даже, пусть это нехорошо и нешироко, но с лёгким пренебрежением отношусь к творческим людям, которые уехали за пределы своей Родины, преспокойно там существуют и даже не считают это зазорным. Всякое дарование – глубоко национально, и с этим ничего не поделаешь. Коль ты отравлен своим Отечеством, то писать можешь только под воздействием этой отравы, которая называется «ужасы милой Родины».

Читайте также
Комментарии

Написать комментарий Подписаться на обновления

 

Войти через loginza или введите имя:

 

В этой рубрике сегодня читают