пятница 21

Тема дня
Открыт новый информационно-образовательный портал ЯРКИПЕДИЯ

21 ноября в сети Интернет начал работать новый информационно-образовательный портал по истории Ярославской области - «ЯРКИПЕДИЯ», на котором представлена самая разнообразная информация о событиях ...

прочитать

Все новости за сегодня

Видео
Управление
Вопрос дня
Как Вы считаете, две российские революции 1917 года - это
Фото дня DSCN5136 (2).jpg

Все фотографии






Люди ищут

на печать

Комментарии: 1

суббота, 30 августа 2008

Парадоксы и прозрения Фирса Шишигина

нет фото

Сегодня исполняется сто лет со дня рождения народного артиста СССР, лауреата Государственных премий СССР и РСФСР Фирса Ефимовича Шишигина. Оглядываясь на прошедшее время, мы должны признать, что в течение двух десятилетий в Ярославле работал выдающийся режиссёр, великий театральный мастер, выстроивший свой театр, исторический, грандиозный по масштабам и осмыслению истории. Острота и напряжённость действия, драматизм не выдуманный, а глубинный, исходящий из природы человеческих страстей, парадоксальность решений. У него был свой прекрасный и яростный мир. Жизнь его, как и всякого большого мастера, полна победами и поражениями. Но, вспоминая определение поэта, его поражения – тоже в значительной степени победы.

автор Маргарита ВАНЯШОВА

 

Однажды Фирс Шишигин ехал в электричке из Ярославля в Москву. Где-то в Ростове в вагон вошла старушка, весь вид которой указывал на её богомольность. Она осмотрела пассажиров. Взгляд её остановился на величественном облике Шишигина, с его осанистостью и внушительной бородой. Приблизившись, она низко поклонилась и поцеловала ему руку… Весь вагон молчаливо наблюдал за этой сценой. Шишигин, как будто это было его привычным занятием, осенил старушку крестом, благословил её, тихо и сокровенно побеседовал с ней, говоря слышимое только ей одной, дал несколько умиротворяющих наставлений: «Пусть осенит тебя Благодать Божия… Да избавит тебя Господь от скорбей, от болезней, исцелит скорби духовные и телесные… Иди с миром, дщерь моя…» Она отошла от него, благостная и ободрённая.

Рассказывая мне об этом происшествии, он говорил, что не кощунствовал, а органически бессознательно включился в предлагаемые обстоятельства... И словно бы спрашивал, велик ли был его грех: «Видишь, какие чудеса бывают на белом свете... За архиерея приняла, не иначе… Руку поцеловала… Неужто отталкивать?..»

Он обладал тем, что мы сегодня называем харизмой. Любой, кто оказывался в сфере его внимания, тут же был покорён его небывалым обаянием. Он и в театре был, несомненно, тем харизматическим лидером, в котором нуждался весь театральный организм. В Фирсе быстро признали вожака, которому подчинялись мгновенно и бесповоротно.

Парадокс его жизни и судьбы – в постоянной внутренней борьбе и скрещении различных «вероисповеданий». У него были свои взаимоотношения со временем. Время двигалось, меняло основания бытия, а иногда снова внезапно возвращалось к прежней точке. Как художник, он жил одновременно в нескольких реальностях. По крайней мере в трёх.

Время незабвенных 20-х. Он был принят в Ленинградский институт сценических искусств на курс Леонида Вивьена. Друзья его юности – Николай Черкасов, Борис Чирков, Дмитрий Шостакович… Он называл их легко – Колька, Борька, Митя… Секрет его молодости состоял в невиданной скорости творческого развития, возможного только в годы революции.

Он, архангельский паренёк, земляк Ломоносова, выросший на тех же самых холмогорских землях, получил доступ к святая святых – к искусству и науке. Его юность – это театр классических миниатюр, ТРАМ – театр рабочей молодёжи, получивший в те годы огромную известность своими постановками левых драматургов-экспрессионистов. Он был сыном революционного времени с его жаждой переустройства, с невиданным и неслыханным энтузиазмом, с высоким горением юности. Жадно вбирал в себя яркую театральность Вахтангова, отвагу и нетерпение Мейерхольда, спектакли Художественного театра, вольную резкость игры, преодоление быта. Был восторженным почитателем Маяковского и Пастернака, знал наизусть сотни стихотворений. Был покорён Мейерхольдом на всю жизнь, но публично не признавался в этом вплоть до реабилитации великого режиссёра.

30-е годы – энтузиазм первопроходцев. Освоение Дальнего Востока, укрепление границ, полёты на сверхдальние расстояния, освоение Арктики. В самом начале 30-х по призыву комсомола Шишигин едет на Дальний Восток. Уссурийск, Спасск, Владивосток… Ему, молодому режиссёру, доверяют театр ОКДВА – Особой Краснознаменной Дальневосточной Красной Армии, которой командует маршал Блюхер. В 1938 году вместе с Блюхером и его окружением по ложному доносу был арестован и Фирс Шишигин. Он был упрям и не сдавался. Написал пять писем Сталину, отстаивал свою правоту. Вряд ли помогли письма, скорее всего, Шишигин был отнесён к необоснованным жертвам ежовских репрессий (нарком НКВД Ежов к тому времени был расстрелян). В 1939 году Шишигин вернулся домой в Уссурийск, где его ждали молодая жена Лида и сын Володька.

Он любил революцию, для его поколения она и впрямь была великой и гениальной, как сказал Пастернак в своём знаменитом романе. Но вопросы к революции начали возникать у него не тогда, когда его бросили в ГУЛАГ, где он сгнивал от голода и болезней, а значительно позднее, после ХХ съезда, после того, как свершился грандиозный обвал – падение культа личности Сталина…

Третья реальность. Взлёт творчества в 60-х. В его спектаклях была неслыханная дерзость, в репетициях – небывало мощная концентрация духовной энергии, он был светоносен, властно-повелительные интонации завораживали и побуждали к действию. Он проникал в реальность тонких психологических миров, умел передавать эти ощущения актёрам, вёл дневники, в которых поражают прозрения в будущее искусства и науки.

Спектакль «Фёдор Волков» явился и трагедией (с темой противостояния художника и власти), и народной драмой, и карнавальным действом. Шишигин смело соединял различные стили – и народный фарс, и гротеск, патетику и комизм. На Волковской сцене возникли лучшие страницы истории русского театра. В «Фёдоре Волкове» основатель русского театра постигал таинства литургической драмы, вступал в полемику с епископом Феофаном. Первый акт «Волкова» заканчивался грандиозной картиной Крестного хода в Ярославле ХVIII века – этот ход с хоругвями, иконами, песнопениями, с праздничным клиром во главе – в сиянии парчи и золота из глубин сцены двигался прямо на зрительный зал и производил неизгладимое впечатление. Звенели колокола, голоса нарастали, мощно звучал хор: «Днесь светло сияет на небе образ твой, пресвятая Дева-Богородица, и яко же солнце незаходимое на небе светится…» Он разрабатывал каждую деталь этого зрелища как тончайший художник, каждый персонаж здесь жил и существовал отдельной жизнью, для того чтобы, слившись воедино, дать мощный сценический образ. И сам художник, и его душа жили между театром и Божьим храмом.

«Шишигин был мастером эпических массовых спектаклей, – пишет в книге своих воспоминаний его ученик, народный артист России Виктор Гвоздицкий. – Массовкой он управлял, как полководец армией. Такие спектакли, как «Царь Юрий», «Фёдор Волков», «Панфиловцы», «Мятеж на Волге», были делом обычным. В этих пьесах были батальные сцены, гран-дипломатические приёмы и коронации госуда­рей. В училищном расписании значилось: «11.00 – «Царь Юрий». Большая сцена театра. Студенты 1-го, 2-го, 3-го и 4-го курсов». Именно такой ордой мы там и появлялись. Как Шишигин утихомиривал, организовывал и лепил из массы студенческих тел художественные образы? Загадка и тайна… Толпа получалась невероятная! Казалось, наступил 1812 год. Или 1941-й… В массовых сценах участвовали вся труппа – основной и вспомогательный составы, студенты всех курсов, а иногда ещё и солдаты подшефных воинских частей. Эти сцены состояли из такого количества разных людей, что сегодня они ассоциируются с полотнами Питера Брука и Арианы Мнушкиной – многонациональными, густонаселёнными: люди, живые лошади, мумии... Репетировал он часами, до полного изнеможения артистов и студентов. Мы все валились с ног, а Шишигин был ничего себе – бодр и свеж. Казалось, он вовсе не нуждался в отдыхе».

Увенчанный многими высшими наградами страны, Сталинской и Государственными премиями, Шишигин ощущал в себе потенциал нереализованности, недосказанности всего, о чём тревожно думал, в нём существовало то потаённое пространство, куда он заглядывал, оставаясь наедине с собой. Это было пространство «Бесов» Достоевского, которых он хотел поставить. Но «Бесы» были не разрешены в 60-е годы. Это были вопросы к революции и её основаниям. А значит, к правомерности бытия, к целесообразности самой его жизни и служения искусству. Вопросы эти были мучительные.

Лейтмотивом многих спектаклей Шишигина стал образ Русской Смуты как трагедии России. В «Детях солнца» Максима Горького он выводил учёного Протасова – ни больше ни меньше – «на кафедру Вселенной»… На обложке режиссёрского экземпляра тетради, озаглавленной «Дети солнца», Шишигин нарисовал солнце, широкий полукруг с расходящимися лучами. В центре – Горький, автор пьесы… Расходящиеся лучи – лучи русского искусства рубежа ХIХ – ХХ века. Этот век потом назовут Cеребряным. Ещё и символизм, и декаданс, вне которых не понять «Детей солнца». Музыка Скрябина, потрясающая провалами в бездны глубинного «я», «языческими экстазами»… Пожалуй, впервые перед режиссёром встают мучительнейшие и сложнейшие вопросы – о самой сути революции, о её природе, о катастрофичности самого бытия, о слепой стихийной силе народного гнева, способного разметать и разрушить то, что создано гением и разумом человека.

«Смертельная тревога полётов и падений» – вот чем отзывается творчество Блока, Комиссаржевской, Скрябина, Врубеля, Гаршина. Конечно, под всей пьесой Скрябин, – записывает Шишигин, – со всей своей тревожной теорией светозвука».

Он задумывает оформление «в манере ультра-Врубеля…» «Зарево заката» – так режиссёр обозначает образ спектакля. Шишигин заимствовал эту метафору у любимого им Пастернака – из поэмы «Спекторский», где «в жёлтом зареве легенд Дурак, герой, интеллигент, печатал и писал плакаты про радость своего заката». Шишигин поправляет Горького: не «отрыв», а «разрыв» с народом! И пишет письмо известному критику и горьковеду Иосифу Ильичу Юзовскому.

«Тревожное ощущение», перераставшее в «предчувствие катастрофы», жило в душе многих представителей русской интеллигенции, и Вы это знаете лучше (Блок, Врубель, Скрябин, Комиссаржевская...) Как Горький, так и они, чего-то очень боялись (одни осознанно, другие неосознанно), по поводу этого очень тревожились. Чего же боялись, о чём тревожились? Какой катастрофы ждали? Надвигающейся революции? И её боялся Горький? Страх перед надвигающейся революцией – это чувство не только буржуазии, видевшей в революции свою гибель, но и многих честных интеллигентов, страх не только за то, что революция обрекает на гибель, а за то, что в огне революции, в разбушевавшейся народной стихии могут погибнуть величайшие ценности человеческой цивилизации и культуры».

Он задавал вопросы и сам же отвечал на них. И мучился. Ответа он не получил. Ответ дало время. «Идёт время, – пишет он в дневнике, – и всё яснее и яснее открываются твои заблуждения… Приходит пора, и тебе ничего не остаётся, как начисто отказаться от годами тобой же защищаемой точки зрения и восстать против утверждений, которые ты сам когда-то положил в основу творчества и жизни… И вот однажды случайно, а потом всё чаще и чаще я вспоминаю того, кто уже давно ушёл из жизни, но который не раз своим примером, и советами, и всей своей прожитой жизнью учил меня… Я противился, не соглашался, а теперь, в результате горьких ошибок и разочарований, пришёл к этому сам…»

Шёл 1967 год. Постановку спектакля «Мыслящие, любящие, одержимые» по пьесе известного драматурга и своего друга Владимира Соловьёва он доверил режиссёру Виктору Давыдову. Буквально через день после премьеры в «Северном рабочем» появилась статья «В кривом зеркале». «Театр сместил историческую правду, – утверждалось в статье. – За трагедийным звучанием исчезло оптимистическое, позитивное начало. На первый план оказались выдвинутыми представители свергнутых классов».

Незамедлительно последовали идеологические оргвыводы. Спектакль сняли с афиши. Режиссёру спектакля Давыдову предложили срочно покинуть Ярославль, оставить театр, который он безмерно любил. Основную тяжесть за «содеянное», конечно, нёс художественный руководитель театра, о чём ему напомнили резко и сурово. Он получил предупреждение. Становилось трудно дышать. И его, увенчанного и маститого, брали в тиски, понимая его одаренность и непохожесть.

В 1961-м, во времена «оттепели», приехав в Ярославль, он, как никогда, чувствовал себя легко и свободно. Тогда он поставил «Детей солнца» и «Печорина», где герой тосковал по «предназначению высокому», поэму-песню о Фёдоре Волкове, руководил постановками «Василисы Мелентьевой», «Мудреца», «Каса маре» Иона Друцэ. Но в том же 1967-м он поставил спектакль «Царь Юрий», посвятив его Русской Смуте и самозванцам у власти и по-своему реабилитировав Владимира Соловьёва. Он был первооткрывателем, включал в репертуар новые пьесы Розова и Арбузова, Иона Друцэ, «Характеры» и «Энергичные люди» Шукшина, пьесы Михаила Шатрова и Георгия Полонского. Давал простор инициативы молодому режиссёру Николаю Ковалю. Спектакль о Некрасове начинался пронзительными некрасовскими строчками: «Душно! Без счастья и воли Жизнь бесконечно темна…»

Время стремительно менялось. Ужесточились идеологические требования. В его решениях стали заметны осторожность и осмотрительность, казавшиеся молодым непонятным атавизмом, но понятным тем, кто уже хлебнул лагерной баланды.

Пьесу «До третьих петухов» Шишигину передал сам Шукшин. Театру было отдано право первой постановки. Шишигин включил её в репертуар. Но предварительно решил провести обсуждение с актёрами. Не к чести волковцев, они высказались против пьесы, и Шукшин не был поставлен. Шишигин ушёл с приёмки спектакля «Святая святых» Иона Друцэ, сказав, что снимает с себя ответственность за спектакль. Но ведь это он включил пьесу в репертуар! В театральном училище поставил дипломный спектакль – щемящую и трагическую «Утиную охоту» Вампилова о пустоте безвременья. И одновременно выступал против спектакля «Прости меня» (по повести Виктора Астафьева), который поставил на своём выдающемся курсе молодой Владимир Воронцов…

И вся эта грандиозная сшибка бунтарства и уступок происходила в нём, в художнике, природа которого изначально заявляла о непризнании всяческих запретов и пределов!

Уроками истории и живой жизни становились встречи, которые он любил устраивать в театре, – с Виктором Розовым и Алексеем Арбузовым, Ираклием Андрониковым и Саввой Дангуловым, физиками из Института атомной энергии имени Курчатова.

Остались в разработках и экспликациях замыслы будущих воплощений – «Бесы» Достоевского, чеховский «Дядя Ваня», «Живой труп» Толстого.

Ярославль обязан ему рождением театрального училища, а потом и института, он был прирождённым театральным педагогом, и его наследие ещё ждёт публикаций.

В жизни он избегал всякого комфорта и был настоящим бессребреником. Ничего не приобретал, не отягощал себя ни машинами, ни дачами, ни предметами роскоши. Готовился к спектаклю о Некрасове и проводил отпуск на Солонице, в местах охоты Некрасова. Ночами напролёт работал с драматургом и актёром Николаем Севером над пьесой, а утром отправлялся на Солоницу, прекрасно плавал и нырял, занимался греблей, любил рыбалку, ходил по грибы, варил с друзьями ушицу на берегу реки возле «вигвама» – ставшего знаменитым шишигинского шалаша.

Те, кто представляет маститого, бородатого старца, ошибаются. В нём всегда кипел, клокотал, бурлил, заявлял о себе вечный источник энергии, неуёмности, творческого беспокойства – словом, всё то, что и создавало Личность, оставившую яркий и заметный след в истории русского театра.

Читайте также
Комментарии

Ольга Кузьмина | 29.01.2020 в 22:52 | ответить0

Прекрасная статья! Надеюсь, за эти годы дневники замечательного режиссера были изданы? Думаю, многим было бы весьма интересно их прочитать…

 

Написать комментарий Подписаться на обновления

 

Войти через loginza или введите имя:

 

В этой рубрике сегодня читают